NewsRoom24 04 декабря 2016 11:50 16 +

Улица Генкиной. Анна Андронова

Конкурс
Почему-то, стараясь поставить эту точку на карте города – точку любви, я мысленно все время возвращаюсь в детство. В свой старый двор и дом, окруженный вековыми липами на углу улиц Генкиной и Ванеева. Улица детства – понятие времени. Мы здесь делали свои первые шаги, теряли и находили, смеялись и плакали, обижались и прощали. Здесь все было острее, все было в первый раз. Мы учились влюбляться и любить на улице детства. Годы, как воды реки, выплыли из того двора с замшелой клумбой и бесконечными бельевыми веревками и понеслись со всеми щепками, обрывками и обломками, со всем большим и малым жизненным мусором и скарбом. Так хочется иногда вернуться туда! Вдохнуть запахи, услышать голоса. Стоит только памяти зацепиться за какую-нибудь мелочь – силуэт в окне, далекий смех, горький вкус осеннего дыма от тлеющих листьев – разматывается, как пропавшая в клубке нитка, узелок за узелком….
Я прекрасно помню, как в классе третьем или четвертом мы писали сочинение о своей улице. Среди прилежащих в нашем районе неказистых деревянных Дунаева, и Невзоровых, грохочущей трамваем Ошарки и шумной Ванеева, моя улица Генкиной, бывшая Пожарская, стояла особняком. Мне казалось, что именно она, названная женским именем, самая лучшая. Особенная. С небольшим тогда ещё движением машин, тихая, но веселая. Красивые деревья, дома как на подбор – кирпичные, в желтой штукатурке, уютные дворы-семьи, где все друг друга знают. Образ революционерки Ольги Генкиной мне казался не героическим, а скорее романтическим. Тоненькая девушка в косынке и развевающейся юбке, совершившая подвиг. Подвиг представлялся очень расплывчато. Скорее всего, она защищала своего возлюбленного. На самом деле – террористка, перевозившая чемодан оружия, и забитая насмерть на вокзале. В сочинении я, конечно, об этом не написала. Изобразила на двух страницах, как положено, великие имена великого времени и так далее.
Далее была большая компания во дворе. Задушевные подруги, жившие со мной в одном подъезде. Чем отличаются подруги детства от вновь обретенных? Их номера в телефоне всегда под девичьими фамилиями, а любой разговор можно начать так, будто расстались вчера. Будто только что сто раз объехали на велосипедах вокруг дома, а потом купили в булочной на углу по рогалику за три копейки, двести граммов «Барбариса» и чинно уселись под фанерный «грибок» песочницы перекусить. Даже если пути разошлись, если не виделись двадцать лет, и детей друг друга никогда не узнали бы в лицо. «Анютка, привет….»
В книгах всегда пишут: «подъезд пах кошками и щами». Мой подъезд пах безопасным домом, болезненно до слез родным. Входные двери открывались во двор, а парадные были, как водится, наглухо заколочены. Пространство перед ними служило стоянкой для велосипедов и колясок. На первом этаже в квартире справа жили две охотничьих собаки. На площадке второго сотами прилепились почтовые ящики. Одна моя подруга – тоже на втором, в квартире слева, другая над ней, на третьем, а рядом – профессор венерологии. Подруга шепотом рассказывает, кто к нему ходит на домашний прием. Мы обе предполагаем – зачем? Все это окружено какой-то острой взрослой тайной, которую мы не до конца понимаем. «Он кожник», – говорит мама, но я не верю. На всякий случай быстро пробегаю мимо загадочного доктора, когда он выходит на площадку чистить обувь. Толстые деревянные верхушки чугунных перил в подъезде, выкрашены шоколадного цвета краской. Гладкие, глянцевые, змеятся с моего, четвертого этажа, до самого низа. Съезжать с них категорически запрещено. Подъезд гулкий и светлый, площадки выложены солнечно желтой плиткой. В любой глазок видно абсолютно все. И слышно. Наш этаж последний и переплеты перил ещё для верности опутаны проволокой. Я не помню, какой у нас был звонок, но помню, сколько раз я ждала, прислушиваясь, – вот хлопнула тяжелая дверь внизу, шаги на лестнице. К нам?
Оглянешься – все здесь о чем-то напоминает. Вот здесь впервые взялись за руки с Сережей из третьего подъезда, когда перебегали улицу. Кажется, был май. А вот тут ждала одноклассника на углу, он в кино пригласил, а я вышла заранее. Волновалась, когда же он появится между домами. Как же его звали, Миша? Появился с другой стороны и напугал, тронув за плечо. Это было тридцать лет назад. И дом, и двор, и сама улица сейчас как будто съежились, уменьшились в размерах. Раньше мой дом никогда не казался маленьким. Наоборот, по сравнению с соседними он возвышался на перекрёстке, как башня, до самого неба. Квадратный, основательной сталинской постройки. В четыре полных этажа. Внизу булочная. С левой стороны – скверик и проезд для «хлебной» машины, а справа – главный вход во двор с вечно распахнутыми железными воротами. Напротив торца дома стояли зеленые мусорные баки, но зато окон здесь на первом этаже было всего два, и те занавешенные плотными шторами изнутри. Именно здесь проходили все прощания с кавалерами, потому что за поворотом до позднего вечера сидели на лавке бдительные баушки в неизменных беретах и пальто. Бедный, милый дом! И действительно, маленький! По сравнению с монстрами современного строительства в шестнадцать-двадцать этажей. Липы до самой крыши, весь какой-то сгорбленный, ссутуленный, как старый старичок, одетый в смешную истрёпанную одежду. Разномастные заплатки-балконы. Где-то застекленные, с цветочными горшками, а какие-то – с раскрошенными кирпичами на углах, заваленные старыми стульями и лыжными палками. Не помню, чтобы мы с подругами созванивались. Чаще всего просто бежали по лестнице до квартиры, или выглядывали с балкона во двор. «Ле-ен, ты гуляешь? Сейчас выйду…»
В глубине двора в два ряда стояли гаражи и сараи. У кого кирпичные, у кого – деревянные. Тут же сидели старушки и играли в песке малыши. Вдоль сараев были натянуты верёвки с бельём, между соседскими простынями мы на спор катались на велосипедах. С сараев зимой прыгали в сугробы, за что бывали наказаны. Основное место сбора дворовой компании – за сараями. Тут собирались обсудить самое главное, плакали, прятались, выясняли отношения, пробовали курить. Здесь же, в укромном углу была дыра в заборе – ход в два соседних двора, а если перелезть по крыше гаража – потайной проход на территорию детского сада, надо только знать, какую доску отогнуть в заборе. Я училась в школе на площади Сенной – далеко, а мои подруги на соседней улице. Через дыру в заборе приходила их школьная компания. Не всегда подходящая. Хороший и положительный Сережа из третьего подъезда ни на кого из нас не смотрел. Его бабушка однажды милостиво пригласила попить водички и одной из подруг, Оле, подарила бант. «А вот если я выйду за него замуж, – рассуждала Оля, сидя на молочном ящике за сараями, – я так ведь и останусь Сергеевной? Или это не влияет?» Мне выбирать было не из кого. Ваня с первого этажа – на три года старше и пьющие родители. Или братья из второго подъезда – «дураки какие-то». «Ага, – предупредила самая практичная из нас, – ты ещё с Кристовским погуляй, придумала!» Старший Кристовский, исполнитель «Прасковьи из Подмосковья» и вообще суперзвезда «Uma2rman», лазил тогда к нам во двор через ту самую дыру в заборе и был «неподходящим знакомством».
Сейчас никто не приходит просто так, без звонка, а тогда даже телефоны были не у всех. Мальчики звонить стеснялись – вдруг мама подойдет. Ждали во дворе. Это уже класс восьмой или девятый. Собираемся на вечеринку. Мой ухажер, будущий компьютерный гений, сидит на лавочке, распугав старушек. Он – совершенно неподходящее знакомство, мама сердито свешивается с балкона, потому что он курит, курит, курит! Лавочка с гнутой спинкой выкрашена зелёной краской. Одноклассник нервно смотрит на часы (я тоже подглядываю с балкона, пока греются щипцы для завивки), по-взрослому сплевывает на утоптанный пятачок перед лавкой, а потом, смущенно оглянувшись, растирает плевок подошвой ботинка. Тушит сигарету, оглядывается и, не обнаружив урны… трогательно запихивает окурок в карман. «Ну и что ты здесь торчишь, ты же сказал, что на рыбалку с отцом поедешь?» – надменно спрашиваю я. «Если бы не ты, я бы, знаешь, где сейчас был…» И откуда он в пятнадцать лет взял такие слова?
Ухажеров в нашем дворовом девичьем коллективе, конечно, перебывало немало. Кто-то провожал прямо до стены напротив мусорки, кто-то вообще не провожал. Чем старше мы становились, тем позже возвращались. Тут, на нашей улице, а тем более во дворе, чувствовалась абсолютная защищенность от всего плохого и страшного. Казалось, что тут вообще не могло быть чужих людей. Стоило срезать угол от остановки «Оперный театр» на Ванеева, пулей промчаться через двор дома напротив, и перебежать улицу – все. Мы оказывались у себя дома, в полной безопасности. Один из моих воздыхателей, помню, учился на вечернем, мог приехать только после восьми. Поздно. Мы проходили в темноте пару дежурных кругов вокруг квартала, и он садился на троллейбус в Кузнечиху. Прощались на входе во двор, а мама ворчала: «Темнотища же! Не мог до квартиры проводить». Зачем? Что тут может случиться? Я знаю на ощупь каждую ямку на асфальте перед подъездом, каждую щербинку на ступеньках, каждую неровность на крашеной поверхности перил…
В каком-то из старших классов со мной на улице познакомился молодой человек. Это было накануне Восьмого Марта. Я возвращалась из молочного магазина в приподнятом настроении. Солнце, выходной, весна. Вот-вот что-то произойдет. И вот – пристал, как банный лист. Подарил печальные тюльпанчики в оберточной бумаге. Видимо, его девушка на свидание не явилась. Поболтали по дороге до моего двора и распрощались. Он мне не понравился. Невысокого роста, уши, как ручки у кастрюли, брюки какие-то казенные. «Я вас найду». Тоже мне! Я назвалась своим именем, а ему, наверное, послышалось «Аля». После праздников он явился во двор и стал методично опрашивать жителей. Звонил в квартиры и спрашивал Алевтину. Хорошо, что не добрался до монументальной Алевтины Васильевны с четвертого этажа, затормозил на втором у моей подруги Оли. С её слов я и узнала о поквартирном обходе. Парнишка оказался курсантом школы милиции. Они даже встречались с Олей некоторое время, но серьезного не сложилось. Так… романчик.
А мы все ждали принцев на белых конях. Каждая своего. Мой принц тоже показался на улице детства. Так сложилось, что конь его был уже привязан в другом дворе, и принц был не вполне мой. Он звонил из автомата у булочной и говорил коротко: «Выйди на минутку...» И я бежала. Я летела. По лестнице вниз. Мимо клумбы и лавочки, и мусорных баков. Он всегда стоял справа у ворот, молча брал за руку, и мы проходили наш дежурный круг, упорно вышагивая по тротуару, будто это могло что-то изменить. Ванеева, Панина, Ошарская и опять Генкиной – столб ворот, но уже с другой стороны. Целовались у стены, забыв обо всем. Мне казалось, что все окна погасли, люди исчезли, и только мы тут вдвоем в свете уличного фонаря. Однажды он пошел выносить ведро и приехал ко мне на трамвае. Это было зимой, на втором курсе института. Так же светил бледный фонарь из детского сада. Я сидела на козлах, брошенных за сараями после ремонта, а он, кажется, прямо на снегу передо мной. «Ты такая красивая… Тебе идет воротник, и шапка тебе идет, и снег. У тебя глаза, как у кошки блестят». Наверное, я тогда плакала. Наше первое «люблю – люблю» сказано здесь, на улице детства. И эта родная стена, мой детский двор, запах подъезда, возможно, все это помогло мне пережить расставание навсегда. Мое первое самое страшное расставание.
Будущий муж тоже несколько раз провожал меня до ворот. Ждал, пока я добегу до квартиры и спущусь с собакой. Мы очень быстро стали жить вместе, сняли квартиру, переехали, потом ещё раз. Это уже была совершенно другая история. Другая улица, другая точка на карте – взрослая.

НАШИ ПАРТНЕРЫ:
  1. Как вы относитесь к переименованию улиц в Нижнем Новгороде?
Управление Росреестра по Нижегородской области
В Управлении Росреестра по Нижегородской области 05...
02.12.2016 16:51:18
Еще в рубрике