NewsRoom24 09 декабря 2016 09:49 16 +

Московский вокзал. Елена Воронцова

Конкурс
Чужая остановка
Вокзал... Он называется Московским и в Нижнем, и в Питере. Я уезжаю с Московского вокзала и приезжаю на Московский же вокзал, оба они мне почти родные: полжизни в дороге! Я — самый постоянный и верный клиент РЖД... И все события моей жизни — радостные и печальные — происходят между этими двумя точками: Московский вокзал — Московский вокзал.
В дороге, под стук колес хорошо думается. И я все чаще думаю о том, что в нашей семейной жизни не все складывалось так, как надо. Что-то давно пора бы изменить, но что?
...В этом году у моего мужа умер брат... Виктора это известие просто подкосило. Не то чтобы они часто встречались, были неразлучны... Нет. Они давно жили каждый своей семьей, далеко друг от друга. Но смирившись с ранней потерей родителей, Виктор не смог смириться с потерей старшего брата: больше уже никто из родных не прикрывал ему спину, меж ним и пропастью не осталось никого... Он позвонил мне в таком депрессивном состоянии («Ах, теперь я следующий...»), что я поняла — надо ехать в Питер.
Мы с ним живем на два дома — в Питере и в Нижнем. Здесь, в Нижнем, у меня родители, дети... А он — там. Почему? Пока он регулярно ходил в рейсы по всем морям-океанам и возвращался на берег месяца на два, это было целесообразно. Но потом оказалось, что с возрастом ему все труднее попасть в команду на какой-нибудь рейс, да и характер стал портиться так же, как и зрение, а в других недомоганиях он и не признавался... Ну, людям его знака свойственны пессимизм, перепады настроения, неожиданные вспышки ярости... Кто-то из астрологов пошутил: если вы попросили вашего соседа за столом передать вам соль, а он в ответ запустил в вас солонкой, то он явно родился под знаком Рака... Так или иначе, но после запуска в полет нескольких солонок ему пришлось расстаться с морем. Устроиться на берегу старому морскому волку оказалось еще труднее. Что ни говори, а моряки — это элита. Да, у них тяжелая работа, по полгода не видят близких, но к ним и отношение особое — экипаж на всем готовом: подадут, уберут, белье сменят, ни тебе походов за продуктами, ни стирки с готовкой, ни общения с жилконторой и прочими чиновниками, опять же — ни пеленок, ни детских капризов, ни родительских собраний в школе, да и зарплата хорошая...
А на берегу... Мало того, что житейские заботы всегда были ему чужды, а потом и способность общаться в социуме оказалась почти утрачена, тут еще и возраст сыграл свою роль: кому ты нужен, если тебе под шестьдесят? Он работал то там, то тут, там его недооценили, тут недоплатили... В общем, пришлось ему вновь «искать себя» в предпенсионном возрасте...
Я регулярно наезжала его проведать, морально поддержать, пыталась помочь с трудоустройством. Но моих стариков надолго одних не оставишь: старший сын работает с утра до ночи, а с ночи до утра — гуляет с девушками. Младший — еще школьник...
С похорон брата Виктор приехал мрачный, капризничал, огрызался и постоянно твердил, что он следующий...
Накликал.
...Я ждала его с работы. Все сроки прошли. Сотовый не отвечал. Я уже поняла: что-то случилось, но будто оцепенела — тупо перечитывала одну и ту же строчку не помню в какой книге и ждала. Пойти его искать? Обзвонить больницы? Морги? Страшно... И я все цеплялась и цеплялась за книжку и не могла ничего делать, только ждать... Ближе к полуночи на домашний телефон позвонил врач, представился и сказал: «Ваш муж просил передать, что сегодня он домой не попадет, останется в больнице, а я жду Вас завтра в такое-то время в таком-то кабинете»... Ну, если сам просил передать, значит, все еще не так плохо, подумала я и попыталась заснуть. Попытка не удалась...
...«Девушка, вы куда?» — раскинул руки охранник. Я назвала номер кабинета. «Вам назначено?» Я объяснила, что вчера ночью позвонил врач... Охранник понимающе кивнул, взял меня под руку и проводил к дверям какого-то подвала. Беспокойная очередь зашевелилась и недовольно загудела. Но тут из дверей вышел человек в белом халате и спросил: «Насчет Воронцова никто не подошел?» «Я здесь», — отвечаю...
Заведующий реанимационным отделением после ночного дежурства остался, чтобы принять родственников своих пациентов... Он попросил меня присесть на единственный в приемной стул. Я чувствовала себя вполне в силах выслушать его стоя... Но он мягко настоял на своем.
Виктора сбила ГАЗель, когда он выходил из трамвая... Какая ирония судьбы! — автомобиль, сделанный в моем родном городе, достал моего родного человека за тысячу километров от дома... Удар страшной силы пришелся в лицо, а еще были сломаны ребра, смято все внутри... Конечно, никому в голову не пришло записать номер машины... И скорее всего я узнала бы об этом ДТП из чьей-нибудь любительской фотки, выложенной в интернет, а мужу уже никто не сумел бы помочь, если бы на его счастье мимо не проезжала «скорая» по другому вызову... Врачи вовремя успели остановить кровотечение и передали пациента другой бригаде, которая по вызову коллег приехала очень быстро. Опять же на его счастье его быстро приняли и прооперировали... И кровь нужной группы оказалась в наличии... Врач сказал, что удалил часть внутренних органов, лицо сшил как сумел, а вот травма головы — это серьезно, больной в коме...
– Помилуйте, если он в коме, то как же вы узнали мой номер?
– А вот это почти мистическая история. Он был без сознания, пока мы его шили, в реанимации тоже лежал без сознания. Я случайно подошел в тот момент, когда ваш муж вдруг открыл глаза и очень отчетливо сказал: «Позвоните моей жене» и назвал номер, потом переспросил: «Вы запомнили?» и отключился после моего утвердительного кивка...
– Не понимаю... Он никогда не помнил номер своего домашнего телефона, говорил, что сам себе домой не звонит, вот и не помнит... Могу я его увидеть?
– А обмороков, истерик не будет? Зрелище, знаете ли...
В громадной палате лежали подключенные к различным приборам страдальцы. Капельницы капали, компрессоры дышали, лампочки мигали, звуковые сигналы пикали ритмично, как позывные искусственных спутников Земли, и бесстрастно сообщали, что пациент жив, его сердце бьется...
Все эти люди, наверное, не чувствовали боли — кто-то еще не проснулся от наркоза, кто-то был в коматозном состоянии... Но та боль, которую лекарствами усмирили в этих искалеченных телах, неожиданно набросилась на меня, захлестнула, ударила и поволокла по камням чужого страдания... Я пошатнулась... Но врач не случайно стоял рядом. Этот уставший после бессонной ночи человек поддерживал меня за локти и был готов, если понадобится, подхватить на руки и вынести «с поля боя»... «Смотрите направо», — шепнул он, легко приобняв меня за плечи. Я повернулась к лежащему человеку, боясь увидеть изуродованное лицо. Лица не было.
– ...Ну, вот и хорошо, вот и славно, он живой, вы в порядке, — ласково хлопотала около меня женщина в белом халате. — Я его лечащий врач, поговорите с ним, он вас услышит...
Честно говоря, я сомневалась, что смогу поговорить с Виктором и что он услышит меня. Но тем не менее сказала: «Вот и я, привет». Ответом мне было едва заметное трепетание век и чуть дрогнувшая рука.
– Вот видите, он вас узнал. Говорите с ним, говорите, так ему легче будет выбраться на поверхность...
Когда потом я спрашивала его, узнал ли он меня на самом деле, Виктор уверенно сказал: «Конечно узнал! Это была не та рука, которая прикасалась ко мне до этого».
– А если «не та», то какая?
– Ну, наверное, ангельская... — ответил он после некоторого раздумья.
– А что ты еще помнишь? Почему ты сошел не на своей остановке?
– Не знаю.
– Но ведь на нашей остановке безопаснее, там никто не ездит вообще.
– Не помню.
– А что ты помнишь?
– Выхожу из трамвая...
– А потом?
– А потом выключили свет...
Да, между нами есть духовная связь. Я могу почувствовать, что ему плохо. Я могу сочувствовать ему. Именно со-чувствовать — чувствовать совместно. Первые дни, пока он был в коме, я совсем не могла спать... Потом, когда он начал по каплям пить воду, я тоже только пила и совсем не могла есть... Теперь, когда ему стало лучше, и он вдруг спросил: «А пожрать ничего нет?», я тоже смогла что-то съесть...
Говорят, семья рождается тогда, когда чувство любви переходит в чувство родства, то есть влюбленные друг в друга люди постепенно начинают ощущать себя родственниками... Это утверждение почему-то сразу тянет за собой следующее: «Родственников не выбирают»... А вот это меня совсем не радует... С какой это стати кто-то лишает меня свободы выбора?
У моего мужа сложный характер. Но иногда я чувствую, будто это не я, «слабая женщина», опираюсь на его крепкое мужское плечо, а наоборот: это он цепляется за меня изо всех сил, чтобы не пропасть в житейских бурях, чтобы не унесло куда-нибудь «налево»... А если его уже и уносило? Порой мне казалось, что так оно и есть, когда я подолгу не получала от него вестей...
Так почему он вышел на чужой остановке? Наверное, просто задумался, хотел зайти в какой-нибудь магазин или на почту? Только там никаких известных мне учреждений подобного рода нет...
Тогда почему? Он не может ответить на мой вопрос. Он не помнит...
А я помню все. Каждый из этих мучительных дней в больнице. Помню его недоуменный взгляд в ответ на мое предложение как-то отблагодарить врачей, доставших его с того света: «Это их работа!»
И мне опять пришлось все взять на себя. О том, чтобы сунуть в карман заведующему конверт с деньгами, не могло быть и речи. Я накупила кучу всяких предметов первой необходимости для лежачих больных, таких, каким долго был мой Виктор... Одноразовые шприцы и простыни, стерильные салфетки и пеленки, подгузники, бинты, пластыри — в общем, все, что, как я видела, использовалось в отделении... Ну, и, разумеется, самое меньшее, что я могла подарить врачам, это коньяк, цветы, торт... Да я бы им полжизни отдала и половину своей крови, если бы взяли! Только бы Виктор выздоровел и стал прежним!
Но прежним он не стал. И списать все на остаточные явления после травмы головы я тоже не могу... Хотя снижение эмоциональности, утрата многообразия чувств (как будто синусоида постепенно теряет размах и приближается к прямой линии...) именно к этим явлениям и относится. Но обычно остаточные явления проходят... а он все не возвращается! Он изменился! И теперь мне стало гораздо труднее, чем раньше, находить с ним общий язык.
Если я отношусь к нему, как к больному (сколько еще это будет продолжаться?), — он обижается: «Я не инвалид!» Но и вполне здоровым он себя не считает — заботливое и предупредительное отношение к своей драгоценной персоне он успел оценить и полюбить. К хорошему привыкаешь быстро! Но я-то уже не могу по-прежнему быть его сиделкой, моего внимания требуют и старики, и дети... Опять обиды... Да, кажется, наши отношения переходят на новый уровень... И меня это совершенно не устраивает!
После выписки из больницы началась обычная рутина амбулаторного и домашнего лечения... Режим, диета, лекарства... И разительный контраст в отношении к пациенту! Спасая жизнь человека, врачи и персонал «скорой» готовы были за нее свою положить — не считаясь со временем, усталостью, проблемами... Все, что могли, и немного больше... А в поликлинике... Каждый визит в это учреждение становился для мужа очередным щелчком по самолюбию... Талоны, очереди, обычное бытовое хамство... Даже говорить не хочется! При мне он соблюдал диету и режим приема лекарств. Но без меня... В очередной приезд я обнаруживала нетронутые упаковки, а на мои вопросы он махал рукой: «Да ну! Все равно не помогает».
А мне кажется, что прогресс все-таки есть — отдельными вспышками проступают какие-то воспоминания...
Недавно он вспомнил, что к нему «приходили»... То есть когда он был при смерти, в коме, ему явился некто. Это была вовсе не старуха с косой, и не прекрасный ангел, и не ласковый «свет в конце тоннеля». «Большеватый», как выразился Виктор, субъект, вроде вышибалы из ночного клуба или представителя службы выбивания долгов, поговорил с ним довольно жестко. Заслонив дневной свет, он грубо спросил:
– Ну, и что ты, собственно, можешь сказать?
– Да я...
– Что?
– Ну, в общем... я, наверное, не все в жизни... делал правильно...
– Дальше!
– И я хотел бы попросить...
– Чего-о-о?!! Попроси-ить! Ишь ты!
– Да нет, я хотел бы попросить прощения...
– Ну, наконец-то. У кого, например?
– У родителей...
– Это ты им сам скажешь, при встрече, они ведь уже там.
– Да? А-а, ну, да... А еще у жены...
– Дальше!
– И у детей...
– Еще что?
– Я был к ним невнимателен... Недостаточно любил, вернее, не умел выразить свою к ним любовь...
– И это все?
– Все. А что еще?
– Ну, сам думай.
– Да все. Я рад, что живу на свете. И благодарен за эту жизнь...
– Кому?
– Не знаю...
– Ну, ладно, полежи здесь пока...
И субъект вышел, не оглянувшись и не попрощавшись.
– Видишь, он сказал «пока», — сказал мой муж дрогнувшим голосом: это воспоминание его, видимо, пугало — а вдруг смерть придет за ним снова?
– Витя, ну мы же все здесь только «пока»! А когда-нибудь будем «там». Другое дело, что тебе дали отсрочку. И как ты намерен ее использовать?
– Ну вот, и ты меня допрашиваешь... Что значит, использовать? Буду жить как жил.
– А может, именно для того к тебе и приходили, чтобы ты что-то пересмотрел в своих отношениях с людьми? Не думал об этом?..
Наверное, он решил подумать... И стал чаще звонить сыну, интересоваться его учебой, здоровьем стариков, моим самочувствием...
А я по-прежнему живу на два города, меж двумя вокзалами. Запасаюсь позитивом в одном доме и везу его в другой, а полученный негатив пытаюсь развеять по всем этим железнодорожным километрам... Дорога располагает к размышлениям, я думаю о наших отношениях, о нашей жизни... И мне все чаще кажется, что у нас что-то пошло не так. Причем, это «не так» успевало забыться, когда он надолго уходил в рейс... А теперь... Что же не так?
И почему он сошел с трамвая на чужой остановке?
Может, вовсе и не ему предназначалась та безумная ГАЗель?..
А впрочем... Ведь главное, что это была НЕ НАША остановка! Мы-то все еще едем, двигаемся, живем!
Пока не прозвучит за плечами: «Вам пора выходить!»
И что мы на это, собственно, сможем сказать?..

НАШИ ПАРТНЕРЫ:
  1. Планируете ли Вы заняться спортом в новогодние праздники?