NewsRoom24 04 декабря 2016 21:57 16 +

Высокая температура «России». Надежда Резаева

Конкурс
…Потертые ковры и тусклые ковровые дорожки полупустой монументальной гостиницы «Россия» как будто провожали только что покинувшую нас обветшалую советскую власть. «Россия» была ее портретом, олицетворением. Старые форточки, накрепко заклеенные бумажными полосками, старались держать оборону, а потрескавшиеся деревянные рамы, зашпаклеванные ватой, волей-неволей пропускали в огромный, неуютный, затхлый номер тонкую струйку весеннего воздуха конца 80-х. 

Утром я шла в буфет, где в ассортименте были только буфетчица и глазунья, завтракала и возвращалась в огромный, гулкий, когда-то роскошный номер. Здесь мне никто не мешал думать, страдать и решать. Здесь на меня не смотрел по-собачьи преданно муж, не вздыхала мама, здесь я не вздрагивала от телефонных звонков и не пряталась с трубкой в ванную, судорожно включая воду. Я, «верная супруга и добродетельная мать», уже год перечитывала «Анну Каренину» и «Грозу» — настольные книги замужней русской женщины — и мучительно не решалась... А в гостинице «Россия», на заколоченной террасе которой таял темный весенний снег, никто не мешал мне думать о человеке, которого я начинала любить. И тут, на свободе было понятно: люблю. 

Советская живопись тосковала со стен о веселом прошлом доярок, сталеваров и делегатов партсъездов, за дверями редких номеров раздавался хохот какой-нибудь перепившейся компании, и, возвращаясь вечером из театра, я рисковала никого не встретить в полутемном коридоре или встретить кого-то нетрезвого. 

Время было такое, что люди мало ездили в командировки. А я приезжала в Горький каждый год, выбрав в министерском проекте именно этот город, потому что тут жили друзья детства. В полуподвальном СТД и ТЮЗе (приезжала я по театральным делам) уже возникли новые дружбы, но, в принципе, я была свободна. Я шлялась по солнышку и думала: вот никогда этот гениальный, знаменитый, гастролирующий по всему миру пятидесятилетний художник (в мои тридцать он казался очень немолодым) не увидит этих сугробов, этого волжского берега, мы никогда не будем путешествовать вместе, потому что с ним ездит его жена… 

Вечерами в сумрачном номере я вязала свитер и писала на разных бумажках письма ему. Я не отсылала их, просто — писала, в сущности, для себя, для собственной памяти, поэтому они сохранились в ящике, стянутые долгие годы черной аптекарской резинкой советского образца…

«В Горьком мне очень хорошо. Потому что, отлученная на пять дней от дома, я могу законно, предоставленная себе самой, думать о Вас. И мне радостно… Теперь предстоит написать последнюю фразу: “Целую”. Останавливаюсь. Долго думаю, как бы это точнее сформулировать… Читаю справочную литературу и “Работу актера над собой в процессе воплощения”…Вспоминаю этюды с воображаемыми предметами… Решаю ничего не писать…. Я Вас очень крепко целую».

Я нервничала ужасно, голова кипела, как чайник, в котором заварили одновременно любовь, ревность, страх, пуританское воспитание и уже четкое ощущение, что это та самая любовь, которая бывает раз в жизни, и я себе всё так или иначе разрешу.Накануне отъезда кипение достигло критической точки, я заболела и, вследствие высокой температуры, отлично помню высокие потолки своего гулкого номера. В их трещинах прогладывала контурная карта моей будущей жизни, как написал бы плохой беллетрист в дамском романе…… 

Первым делом в начале 90-х в гостинице «Россия» преобразился буфет. Еды еще не было, но интерьер в кооперативном духе вступил в непримиримую мировоззренческую борьбу все с теми же (но еще более ветхими) коврами, облупившейся лепниной и тусклыми лампочками. «Россия» была моделью страны, именем которой когда-то была торжественно названа, первым делом она взяла из прошлого модернистские шрифты и виньетки, и они презрительно завивались над пустой буфетной стойкой, очевидно, символизируя духовность... Зимой топили изнурительно — и я срывала со старых форточек заскорузлую бумагу, чтобы хоть как-то дышать. 

Я снова была в Горьком, теперь уже Нижнем, и опять жила в «России», и опять писала письмо. «Меня преследует один сюрреалистический образ. Я – чайник. Ага, чайник. Меня поставили на плиту, долго чиркали спичками, наконец разожгли огонь. Чайник стал нагреваться. И вот когда он почти закипел – его оставили на плите и уехали. Надолго. Ну, скажем, на Бродвей. А чайник кипел-кипел, заливал огонь. Иногда с Бродвея приезжали, снова чиркали спичками и опять уезжали. А чайник кипел, выкипал, стал уже распаиваться. Но что такое чайник? На Бродвее сто тысяч чайников, как петухов у Карлсона на крыше!» 

Уже давным-давно все случилось, я уже разошлась с мужем, но с «ним» мы виделись редко: «он» предательски летал по городам и весям, думая исключительно о творчестве и о себе — и ни на секунду о том, как я пропадаю одна. Редкие открытки из Парижа были слабым утешением. Обида, любовь, ревность, горечь, тоска, безнадега — все было смешано, и снова точка моего кипения закончилась болезнью. Горничная дала градусник. Он зашкалил. Прибежавшая подруга Оля вызвала неотложку. Приехал пожилой доктор и сказал, что надо ехать в больницу: температура за сорок. Почему-то я болтала не переставая, несла все подряд, очевидно, чтобы показать: я бодра и обойдусь без больницы! 

Доктор сделал жаропонижающий укол и уехал. Олю сменила Галя, но ночью я осталась одна. За окном была зима, подо льдом текла Волга, дул ветер. Я мужественно лежала в одиночестве, где-то далеко были мама и сын, и «ему» в какой-то там Франции не было дела до того, что я лежу одна в «России» — в самом прямом смысле. Он не был здесь и никогда не будет… По потолку номера бежали полосы света от проезжающих машин, мир жил своей жизнью без меня…

На следующий день, как-то добравшись до поезда, я оказалась в купе с мужчиной, который подарил мне колечко су-джок, объяснив что-то про су-джок терапию. Всю дорогу от Нижнего до Питера я катала колечко по пальцам обеих рук — и приехала домой абсолютно здоровая...…

Чайник- таки выкипел. Я сбежала. Услышала: «Ели б ты меня не бросила, я бы никогда не узнал, что такое любовь», — но твердо не вернулась. И в очередной раз приехала в Нижний гулять на «Веселой козе». 

Гостиница «Россия» прихорошилась, в буфете появились сосиски и творог, но средина 90-х еще не больно баловала нас комфортом.

Мой новый роман с пианистом был уже в тупике, но не в окончательном. До мобильных телефонов нужно было еще дожить, междугородка из гостиницы была дорога… За завтраком все в том же буфете я опять писала письма и каждое утро бежала опускать их в почтовый ящик (почта тогда как раз исправно «ходила»).

Не поверите, и в этот раз я заболела и пила антибиотики. То есть, гостиница «Россия» становилась местом хроническим: она была предназначена для температуры и любви……

Потом меня перестали звать в Нижний. Так сложилось. Поэтому разрыв с пианистом, роман с режиссером и тягучую историю с доктором философии я аналогичным способом переживала в гостиницах других регионов. Того, главного «его», я не видела много лет и понимала: мы не встретимся никогда.

Но случилось невероятное. В самый трагический момент жизни (умерла мама) Господь снова свел нас. «Как я люблю тебя, как я мог жить без тебя…» — «А я?» Сюжет казался невероятным, но от точно спас меня тогда, в середине «нулевых». Семидесятилетний художник, чтобы вернуть прошлое, похудел и помолодел, повез меня в Прагу и Париж, сел за руль, говорил, что ни жить, ни дышать без меня не может, что ему Бог когда-то меня послал, он этого не оценил, расплатился реанимацией — и вот теперь хочет до конца дней обо мне заботиться. И чтоб я знала: если куда денусь -- он умрет от инфаркта, и я себе этого не прощу. Мы говорили о Даре: ведь для чего-то, не просто так, судьба снова свела нас во второй раз… Чтоб за мной следить (потому что в России на каждом пне наверняка сидят поклонники и ждут меня с рюмкой водки и незавершенным романом), он купил мне чемодан и назвал его своим именем: чемодан будет следовать за мной по пятам по всем маршрутам... Вот захочу я роман завести -- а он в виде чемодана в номере... А я и правда много ездила по российским городам и весям. И он начал иногда ездить за мной. Если был творческий повод… А поводы мы придумывали.… 

И первый раз я поехала к нему… в Нижний. И почему-то это опять была гостиница «Россия», в ХХI веке сузившая свои амбиции до скромного «Волжского откоса», но расширившая их за счет шведского стола в буфете первого этажа. 

Он встречал меня солнечным сентябрьским утром в резном деревянном вестибюле. Фестиваль, объединивший нас в Нижнем на десять дней, поселил его, VIP-а, в новодельном «роскошном» люксе с херувимами на стенах (они непринужденно заменили сталеваров и комсомольцев), а меня на том же самом, двадцатилетней давности, этаже с пыльными старыми номерами и потертой мебелью и реалистическим пейзажем в пыльной раме. Мы опять оказались в разных мирах, как написал бы плохой беллетрист.

Фестиваль гудел толпой знакомых, в каждом из которых «мой» подозревал бывшего поклонника или любовника, капризничал, не выходил на наши общие компанейский вечерние посиделки в отремонтированном буфете с салатами, курицами и коньяком (где ты, глазунья?..), и я в слезах металась с этажа на этаж, разрываясь между друзьями и любовью. Которая, как известно, не перестает, и в тот год мы отмечали ее двадцатилетие. За эти 20 лет развалилась страна, изображенная на живописных полотнах в коридорах «России», мы оказались жителями разных государств, да еще враждующих… Чего только не было.

И, конечно, в день его отъезда я лежала в своем номере с высоченной температурой. Он уезжал в тревоге, закупив лекарств, десять раз забежав в номер, а потом с дороги пытал всех знакомых звонками — как я… И эта моя температура — оциллококцинум —террафлю — биопорокс — и все куплено им (!) — была счастьем.

«Россия» сейчас заколочена (ремонт). «Заколочена» и моя любовь: полгода назад, буквально на полуслове, на незаконченном смс-диалоге он пропал. Без причин, о которых я бы знала, и без объяснений. Так что разговоры про «до конца своих дней» оказались мартовским снегом на заколоченной террасе гостиницы «Россия» (простите за несвежий образ)...

«Россия» заколочена, и я уже не могу приехать, заболеть, и в горячке вычитывать в трещинах на потолке контуры своей жизни, как написал бы плохой беллетрист. Тем более, и жизни-то осталось гораздо меньше, чем было двадцать пять лет назад…

Историческая справка:В начале 1930-х годов, в связи с расширением производственных и культурных связей между городами СССР, возникла необходимость постройки гостиниц. Для этой цели на набережной им. А.А. Жданова (ныне Верхневолжская) в 1932 году была снесена Георгиевская церковь (в свое время по ее имени была названа Георгиевская башня Нижегородского кремля). Новую гостиницу назвали «Центральная». Архитекторам А. Гринбергу и М. Смурову удалось создать интересный новаторский для 1930-х годов облик здания, характеризующийся простыми геометрическими формами. Пятиэтажное здание гостиницы тактично вписалось в историческое окружение, заняв подчиненную роль к сложному силуэту кремля. Оно определило высоту последующей застройки набережной. В процессе строительства авторы переработали фасад, использовав при этом элементы классики. Затем гостиницу переименовали в «Россию», а в перестроечные годы – в «Волжский откос».

НАШИ ПАРТНЕРЫ:
  1. Как вы относитесь к переименованию улиц в Нижнем Новгороде?
Управление Росреестра по Нижегородской области
В Управлении Росреестра по Нижегородской области 05...
02.12.2016 16:51:18
Еще в рубрике